Есть в Томске музей

Мой дед Степан Арсентьевич Шашков родился в 1903 году, Томская губ., русский. Кузнец МТС, с. Шелаболиха Павловского р-на. Арестован 13.02.1938 по доносу. Осуждён тройкой при УНКВД по Алтайскому краю 15.03.1938 по ст. 58-8 (совершение террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций, и участие в выполнении таких актов), 58-9, 58-10, 58-11 УК.
 Приговорён к 10 годам лишения свободы в ИТЛ с последующим поражением в правах на 5 лет.
Дата освобождения — 1948 год, основание — отбытие срока.
Дело прекращено Алтайским крайсудом за отсутствием состава преступления,
дата реабилитации — 22 января 1959 года.

Эти заметки я написала осенью прошлого года — для себя. Занимаюсь исследованием своей родословной, но в историях дедов и прадедов остаётся немало белых пятен. Чтобы понять, что происходило в начале и середине ХХ века, мало архивных документов.
В преддверии Дня памяти жертв политических репрессий редакция опубликовала мой рассказ о поездке в Томск и попытке больше узнать о судьбе деда
Степана Арсентьевича Шашкова.

Зачем 6 сентября 2025 года я ездила в Томск?

Чтобы побывать на экскурсии в мемориальном музее. Он называется «Следственная тюрьма НКВД». Экскурсия на 15 человек, боялась, что не попаду. Всё состоялось вовремя.
Мне важно было понимать, что они делали с моим дедом в 1938 году, как всё было.

Пусть Степан Арсентьевич Шашков, отец моего папы, был не в той тюрьме, в другой. Мне важно было увидеть, в каких условиях содержались заключённые. Видишь двери ШИЗО (штрафного изолятора), трогаешь рукой, заглядываешь в глазок — по-другому чувствуешь то время. И всё равно не до конца. Статьи и фильмы, расследования журналистов есть в интернете. Их можно найти при желании.

Интересно, что при царе это здание построили для учёбы. На двух этажах размещались классы, в полуподвале — общежитие и кухня. При советской власти здесь устроили тюрьму. Сегодня в её стенах работает мемориальный музей. Рядом остановка, центральная улица, конечно, Ленина.
А я в сквере, где находится музей, жду экскурсию, подхожу к памятникам.

Хочу сфотографировать эти памятники, вижу, некоторые покрыты пылью, и на них лежат иголки от деревьев. Иду в тюрьму, спрашиваю, где можно попить. Мне почему-то неудобно просто объяснить, зачем мне нужна вода. Прохожу, наливаю в стакан воду и поднимаюсь по лестнице в сквер. С собой тканевая салфетка, вытираю памятники и фотографирую.

Вот они. На чёрном памятнике литовцам отражаются окна тюрьмы-музея. По словам экскурсовода, среди прошедших через эту тюрьму больше всего было русских. Отдельного памятника им я не увидела. Почему-то особенно остро почувствовала это здесь, думая о своём деде.
Есть общий памятник — всем, кто разделил эту судьбу. И надпись на нём: «В память убиенных на томской земле в годы большевистского террора установлен этот памятник скорби».

Качаются на качелях, идут через сквер, сидят на скамейках, разговаривают и едят мороженое люди. Теперь это открытая — во всех смыслах — территория. В годы репрессий это была тюремная зона, отрезанная от улицы высоким забором.
Остановка здесь не случайно называется Ново-Соборная. На другой стороне улицы на площади стоял собор, который разгромили по приказу большевиков. На экскурсии нам рассказали, что гранитные и мраморные плиты убитого собора использовали для строительства подземного хода из тюрьмы к другому зданию, где заседали следователи, куда водили на допросы. Даже по пути на допрос заключённые не видели неба — об этом сохранились воспоминания выживших, вернувшихся.

Репрессии начались не в 1937 году, а гораздо раньше. Были «лишенцы», кого власть лишила права голосовать. Потом раскулаченные. Сначала забирали отдельных людей, потом целые социальные слои объявляли вражескими элементами, потом — народы. Немцы, чеченцы, калмыки, молдаване, поляки, эстонцы, латыши и литовцы не по своей воле бесконечно ехали в Сибирь.

На памятнике калмыкам слова поэта Давида Кугультинова:
«Я знал, что мой народ в лесах Сибири
Нашёл друзей и вновь душой окреп.
Средь лучших русских, средь щедрейших в мире,
Деливших с нами и судьбу, и хлеб».

Музейная экскурсия просто потрясающая, столько информации за полтора часа. Все экспонаты — подлинные. Есть возможность послушать голоса свидетелей и потомков «врагов народа». Есть документы, фотографии, видео. Даже если в семье ничего не осталось, и никто не рассказывал, куда исчез ещё до войны молодой в то время дед, можно прийти и послушать, посмотреть и понять, как это всё происходило с ним, с нами.

Но одного дня не хватит. Не хватило и мне. Думаю, надо будет съездить в Томск ещё. Дня три-четыре потребуется для посещения музея. Очень тяжело морально всё это видеть. Очень хочется подняться по лестнице «на свободу» — именно эти слова вдруг возникают в сознании.

Спускаюсь по крыльцу… Шумит современный город, солнце, ранняя осень. Люблю это время года, чтобы гулять и любоваться природой. Но в этот день все силы отняла тюрьма. А ведь я всего-то полтора часа с экскурсией прошла по экспозиции, посмотрела камеры и всё остальное… У меня ещё есть время до автобуса, билет куплен заранее, но гулять совсем нет сил.
Еду на вокзал. Вот и автобус. Домой, в Новосибирск. У железнодорожного вокзала встретил сын, хоть мы и не договаривались. Это как-то прибавило сил.

Почему мне так важно было совершить эту поездку? Очень хочу, чтобы этот музей работал, и чтобы сюда приходили люди.
В Новосибирске 30 октября одна пожилая женщина у памятника жертвам репрессий в Нарымском сквере показала на бело-зелёный дом с весёлыми окнами-балкончиками напротив: «Здесь была тюрьма НКВД. У меня папу сюда забирали. У него нет могилы. Прихожу к этому камню 30 октября».
А в Чите, как мне рассказали, на месте тюрьмы НКВД построили заправку, и в городе нет памятника. Где была тюрьма НКВД в Барнауле? Надо спросить журналистов. Но памятник жертвам политических репрессий в Барнауле есть.

А в Томске я хотела успеть увидеть всё своими глазами, не в интернете. У мемориального музея «Следственная тюрьма НКВД» есть страница во ВКонтакте. Там — объявления и отчёты о мероприятиях и истории людей, фотографии, ссылки на интернет-ресурсы, фильмы и проекты по теме репрессий.

Я после экскурсии фотографировала. Некоторые снимки размыты, такое чувство, что телефон в моих руках был готов взорваться от напряжения, от силы той информации, которую мы получили от экскурсовода.

Я спросила у сотрудников музея про книгу «Реки печали» — реализованный томский проект. Это просьба моей подруги из Барнаула. В первом томе есть информация о её сузунских родных, раскулаченных, сосланных в томскую глухомань, куда только вертолётом можно долететь. В былые годы они возвращались в Сузун, но, пожив несколько лет, улетели обратно. Книг «Реки печали» нет в музее, уже давно разобраны. Однако мне подарили другие пять томов.

На экскурсии все были гораздо моложе меня. «Есть томичи?» — две руки поднялись. Остальные — приезжие, как и я. Многие после экскурсии вернулись в камеры, слушали аудиоматериалы. А у меня перехватило дыхание, и ноги уже несли вверх по лестнице, на свободу.

Елена ЗЕМЛЯНИЦКАЯ, 14 сентября 2025 года